Александр Иличевский: «Учиться у музыки…»

Победа Александра Илличевского, помимо прочего, важна для восстановления «исторической справедливости»: нынешний лауреат называет среди своих учителей – поэтов-метаметафористов, представителей самой важной и продуктивной поэтической школы конца ХХ века.

Метаметафоризм, неожиданно ярко расцветший в поэзии (А. Парщиков, И. Жданов, А. Еременко, А. Драгомощенко, И. Кутик, В. Аристов) очень быстро сошел со сцены, уступив место более наступательному и агрессивному концептуализму. Однако, зерна метафорической поэзии упали в благодатную почву, дав, через поколение мощные всходы в серьезной прозе.

Уже с первой своей книги «Бутылка Клейна», впервые опубликованного на сайте «Топос» в 2004 году, до его последних рассказов, опубликованных на прошлой неделе Александр Иличевский последовательно реализует себя в русле эстетики метаметафоризма, утверждая своим творчеством утраченную красоту и правильную сложность.

- Ты, вообще, любитель симметрии или асимметрии в тексте?– С композицией все очень сложно. Это высший пилотаж. Требуется тексту порядком отлежаться, чтобы верно оценить структуру. Например, только спустя почти год мне стало ясно, что в «Матиссе» следует некоторые линии из второй части обменять с эпизодами первой.
Бродский советовал учиться композиции у музыки – и для поэзии это бесспорно. А вот для прозы, которая все-таки симфония, а не концерт, или соната – тут все сложнее, намного более трудоемко, и дело не ограничивается перестановками и дописыванием. Что-то требуется менять в самой ткани.

– Но разве композиция не диктуется (внешним) сюжетом?– Диктуется, конечно. Но я всегда поглощен тем, «что» я пишу и «как» я пишу. Вот от этого «как» и все сложности.

– А каким тебе видится идеальный роман?– Трудно ответить. Но есть способ его представить. Следует взять рассказ Бунина «Господин из Сан-Франциско» и вообразить себе, что он роман: не двадцать страниц, а двести. Но такой роман написать невозможно в принципе. А из примеров «идеальных» романов – «Смерть Вазир-Мухтара», «Человек без свойств», «Зависть», «Конармия» – все они очень разные, так что рецептуры нет.

– Ты говоришь об ужесточении работы с метафорой, с чем это связано? С впадением в ересь простоты? С упрощением работы читателя? Кстати, читателю обязательно много трудиться? Чтение должно быть сложным занятием?– Под ужесточением работы с метафорой я понимаю то, что если раньше метафора насыщала плоть текста, то теперь она должна им управлять в архитектурном смысле. То есть теперь метафора должна переместиться в узловые звенья, в которых происходит более высокого порядка управление смыслом. Упрощение – ни в коем случае не должно пониматься в смысле той самой «ереси». Простота вообще – хуже воровства. Требования к читателю должны предъявляться самые невозможные.

– Скажи, как бы ты определил свой метод и его составляющие? Откуда ты, если так можно выразится, растешь?- Метода – кроме хищности зрения – никакого особенно нет. Что до письма, то тут три пункта, сочетание которых пугает даже меня самого: Бабель, Платонов, Парщиков. Скоро добавится драматургия устного скандала (сейчас для романа нужно), и это уже Федор Михайлович. Самый, конечно, трудно выразимый и интересный пункт – это Алексей Парщиков. Дело даже не в методе, а в том, что я изначально, а не по мере роста – попал в точку, в которой я обосновался чутьем и в которой уже находился этот великий поэт. Здесь мне быть наиболее захватывающе: и по количеству видимого смысла, и по уникальности зрения как такового. Это при том, что любимых писателей у меня навалом, страшно даже начать перечислять

– Каким изнутри видится развитие твоего метода, если взять первые твои метаметафорические тексты и, вплоть до недавно опубликованного «Новым миром» романа «Матисс»?– Если образно (кажется, только так возможно выразить), то в стремлении к текучести, переходящий в бреющий полет (захватывающая непрерывность движения, при котором в то же время видна каждая нужная деталь), к динамике драматичности.
В «Матиссе» это достигается далеко не вполне, может быть, уже в последних рассказах («Улыбнись», «Горло Ушулука») и пишущемся романе, но характер становления именно таков. И еще. Очень хочется «обучить» язык голой мысли. Особенно это важно сейчас в новом романе, который диктует главный герой – профессиональный математик, взбешенный своей наградой – художественным зрением.

– А что такое «голая мысль», применительно к художественному тексту?– Мне нравится, когда получаешь удовольствие от мышления текста. Когда видишь, как проза сама по себе «думает». Всей своей структурой. Есть образцы в «Человеке без свойств» и в «Гриджии» – тонкие, сногсшибательные периоды, настолько органичные глубиной, что оказываются недоступны анализу, разбиению на логические элементы, но всей своей тканью (уже плотью) представляющие мощное движение, наращение художественного смысла. У Лидии Гинзбург это есть. И у Ольги Зондберг, кстати. Правда, мне не хочется в этом смысле делать что-то похожее, у меня другие «инструменты». Термин «голая мысль» особенно важен, поскольку сейчас ужесточается работа с метафорой как с хрусталиком – органом зрения письма.

– Какова в этом смысле роль сюжета? Понятно, что он участвует в мысли, но при этом не становится ли второстепенным?– Это очень сложный вопрос, абсолютно правомерный. В этом и состоит ужас – что приходиться все эти сложности разрешать. По мере сил. Одно должно быть непреложно: сюжет. Он должен быть уникален (абсолютно нов, сногсшибателен) и занимателен, как спелая хурма, от которой не оторваться.

– Ты сказал о влиянии на тебя Алексея Парщикова. Насколько близким для себя ты чувствуешь влияние метаметафоризма?– За весь метаметафоризм я не в ответе, но творчество Алексея Парщикова (в равной степени как и личное общение, продуктивное и долгое ученичество) – это совершенно иной мир, иная реальность, которая оказалась абсолютно родственной средой, большой радостью.
Я писал долго стихи – и писал до тех пор, пока они не стали отчетливой метафорой прозы, а затем и – в физическом плане – просто прозаическим планом. В то же время мне очевидно, что стихи для меня не закончатся никогда. Так или иначе на больших периодах я все время стараюсь до них докоснуться – и они мне в романе необходимы, как толчок ноги – астронавту, полулетящему скачками над лунной поверхностью.
Влияние метаметафоризма настолько же очевидно, насколько и загадочно. Аналитически к нему подступиться трудно. Более или менее просто выявить только мировоззренческую идентичность. В том профетическом смысле, в котором писатель/поэт пытается сформулировать – привить навык Человеку перед необратимо и внезапно изменившимся миром.

– Отчего же не в ответе, если твои тексты как нельзя лучше подпадают под метаметафорический дискурс. Моя идея такова: метамета начинался с поэзии для того, чтобы потом дать ростки в прозе и в критике (эссеистике). Твой пример – наиболее четкий пример такого развития…– Дима, ты прав. Еще года два назад я бы посопротивлялся такому обобщению, но сейчас оно очевидно и ставит новые задачи. Обобщения этого я робел, как неуверенно чувствует себя путешественник, попавший в неизведанную страну, и вдруг осознавший, что пути обратного нет. И более того, теперь он за нее – новую родину в ответе.
Метаметафоризм в прозе – для меня это не столько доказательство изначальной мощности течения, сколько подтверждение универсализма новооткрытой – профетически – модели мира.

– Не мог бы ты более подробно расшифровать свою мысль об универсализме модели мира и, кстати, почему этому обобщению нужно сопротивляться?– Под «универсализмом» в данном случае я имею в виду просто справедливость – для множества субъектов. То есть новая модель мира должна пройти апробацию у множества наблюдателей новой формации – и получить подтверждение в достоверности. И я бы не сопротивлялся этому обобщению относительно метаметафоризма, если бы оно – в силу того что напрямую касается моего письма – не налагало на меня определенную ответственность и честь. И то, и другое – груз, хоть и приятный.

БРЯНСК.RU

Источник: Взгляд

---

Два тунеядца напали на пенсионера в подъезде его домаВ Брянской области катастрофически не хватает рабочих рукАвтоинспекторы просят брянцев жаловаться на плохие дорогиНе забудем! Не простим!Главой Стародубского района избран Владимир КовалевНа ярмарках выходного дня брянцы расхватали картофельБрянская красавица и ее жених предстали перед судомБрянские любители роскошных авто заплатят 17 миллионов рублейНа выборах губернатора Брянской области победил БогомазВ Советском районе Брянска запланирован ремонт дворовСражаться за губернаторское кресло продолжат три кандидатаРоскомнадзор начал охоту на мат в СМИДенину предъявлено обвинение в злоупотреблении полномочиями